Итальянское кино с самого начала оказалось в очень выгодной позиции. Оно родилось в культуре, где уже существовала мощная визуальная составляющая — уникальная живопись, архитектура, театр. Поэтому, когда появился новый инструмент, его не нужно было долго осваивать. Его сразу начали использовать как способ продолжить разговор, который велся веками. Отсюда эта удивительная естественность: камера ведет себя так, будто всегда была здесь.
Один из первых культовых итальянских фильмов, «Кабирия» 1914 года, подарил кино подвижную камеру. До этого она стояла на месте, как истукан, а режиссер Джованни Пастроне посадил ее на платформу и отправил в движение. Появился тот самый эффект «въезда» в пространство, который сегодня кажется очевидным, но когда-то был настоящим техническим чудом. Там же свет впервые перестает быть просто необходимостью — «чтобы было видно» — и начинает играть как полноценный участник драмы.
Но важны не только красота (хотя ее в итальянских фильмах очень много) и спецэффекты. Это кино очень рано отказалось быть только развлекательным зрелищем. Даже в самых ранних экспериментах видно стремление итальянских режиссеров понять, как устроена жизнь и человек внутри нее.
Отсюда возникает его главная особенность: отсутствие дистанции. Камера не дистанцирует зрителя, предлагая удобную позицию наблюдателя, она «втягивает» его в историю. Именно поэтому в итальянском кино почти невозможно найти простую мораль — оно не спешит объяснять, зато показывает, как человек оказывается внутри обстоятельств, которые меняют его, иногда до неузнаваемости.
Еще одна важная вещь — это постоянное колебание между реальностью и вымыслом. Итальянское кино умеет быть предельно конкретным, частично документальным, а затем вдруг сдвигаться в сторону метафоры, почти мифа. И этот переход происходит так естественно, что его почти невозможно зафиксировать: вот ночной Рим, вот фонтан Треви, вот герой, который наблюдает за собственной жизнью как за чужой… Но почему кадры светской жизни вдруг становятся похожими на притчу?
Новая обзорная лекция Елены Охотниковой — о том, как формируется итальянский киноязык, почему «Сладкая жизнь» или «Конформист» до сих пор задевают сильнее многих современных фильмов, и почему после знакомства с шедеврами Бертолуччи, Феллини, Соррентино и других итальянских мастеров сложно вернуться к привычному способу смотреть на мир.
Присоединяйтесь!
